Дети в длительном отказе – это особая проблема и особая боль. Многие решались на выезд в Израиль ради детей, их будущего. Но проходили отказные годы, будущее оставалось неясным, и дети со своими неокрепшими душами росли между тех же жерновов государственной машины, которая дробила жизни их родителей.
Взрослые осознанно шли на испытания, а дети становились жертвами произвола, зачастую не понимая, чтó происходит вокруг.
Мне не забыть обыск в конце 1981 года. Моему младшему сыну было всего несколько месяцев, среднему три года, а старшему тринадцать. Обыск продолжался с утра до двух часов ночи. Они рылись в детских вещах, вытаскивали малыша из коляски, забирали детские книги и открытки с ивритскими надписями, учебники, игрушки. В конце обыска старший офицер заявил, что меня они тоже уводят. “Можете попрощаться, вы его больше не увидите”, – бросил он жене полушутя-полусерьезно.
Он, видимо, все же “шутил”, потому что утром меня отпустили. Но у жены пропало молоко, и младший сын Матитьягу рос на искусственном питании, которое в советских условиях было трудно достать.
В одном из аналитических обзоров для Израиля мы писали:
“Проблемы, с которыми сталкиваются дети отказников, намного сложнее, чем у взрослых… Каждый ребенок… сталкивается с проблемой социализации, т.е. вхождения в общество: формирования представления о нем, вступления в отношения с людьми и обществом в целом. Но отказники, по сути, являются специфической кастой, стоящей… вне общества… Дети отказников… оказываются автоматически включенными в эту касту. Отсюда неопределенность жизненной перспективы, разрушение целеустремленности и нередкая ломка характеров (для взрослых эти проблемы тоже существенны, но не стоят так остро, как для неустоявшейся психики детей). Дети оказываются гораздо более беззащитными перед испытаниями, чем взрослые. А испытания начинаются уже с дошкольного возраста.
Воспитание детей в национальных традициях: обучение ивриту, соблюдение праздников, знакомство с еврейской историей – все это, разумеется, невозможно в официальных детских садах и школах. Многие родители идут на то, чтобы с большим трудом собственными силами создавать детские группы, организовывать праздники и различные занятия. Даже эти элементарные попытки часто сурово преследуются. И все эти трения, визиты милиционеров и людей в штатском, которые и взрослых людей основательно выбивают из колеи – все это в детской психике оставляет гораздо более глубокие шрамы.
Вся жизнь в СССР, включая детскую, крайне политизирована. В телепередачах, по радио, в прессе, в том числе и в детских газетах и журналах, на уроках и политинформациях в школе Израилю уделяется внимания больше, чем какой-либо другой стране. Детям внушают, что Израиль – синоним бесчеловечности и жестокости, а сионизм – разновидность фашизма. Но поскольку дети и их родители идентифицируют себя с Израилем, то тем самым они ставятся в напряженные, а зачастую и враждебные отношения с окружающим миром. У одних детей это ведет к постоянным конфликтам со своими сверстниками во дворе и в школе, решительное нежелание посещать школу; другие дети затаиваются, но в любом случае это создает непосильное напряжение, состояние постоянного дискомфорта и стресса, которое сопровождает все их детство.
Особо следует остановиться на проблеме взаимоотношений детей со сверстниками. Детская дружба всегда предполагает предельную степень откровенности. Между тем дети отказников не могут себе этого позволить из-за специфики своего положения. Родителям приходится затрачивать много усилий на то, чтобы убедить детей не рассказывать посторонним о многих – и важнейших – сторонах частной жизни. Такая скрытность – вынужденная необходимость в жизни отказников, но она влечет за собой глубокое отчуждение от сверстников. Может быть, эти проблемы не чувствовались бы так остро, если бы дети отказников жили компактно и могли объединяться между собой. Но они живут достаточно далеко друг от друга… сами передвигаться по городу не могут, и, таким образом, каждый своими слабыми силами и в одиночку должен решать гору проблем.
Дети растут, и проблемы становятся все более сложными. Так, острым вопросом является призыв в армию, поскольку после прохождения службы молодой человек лишается возможности подать документы на выезд в течение многих лет. Проблема социального окружения, о которой мы уже говорили, становится драматичной, а временами и трагичной для всей семьи, когда речь идет о женитьбе или выходе замуж: далеко не каждый из потенциальных женихов и невест хотят или могут разделить трудности жизни отказников. Последней по порядку, но не по значению является проблема получения высшего отбразования”.[1]
Отказники пытались, как могли в этих условиях, оградить детей хотя бы от части отказных страданий. И хотя многие начинания под тем или иным предлогом запрещались властями, во второй половине семидесятых годов в Москве начали функционировать отказные детские садики, затем появились воскресные школы и выездные летние лагеря. Не хватало опыта, средств и знаний, не было подходящий помещений, но страстное желание дать детям радость игры и общения друг с другом, приобщить к истории, культуре и религии, дать им почувствовать естественную гордость за свой народ победило.
Отказники и их друзья за рубежом поощряли детей, в особенности подросткового возраста, на переписку, что помимо прочего стимулировало изучение иностранных языков. Стали популярны обмены сувенирами, доставка в Союз книг и учебных материалов, одновременное празднование бар-мицвы (ивр., религиозное совершеннолетие у мальчиков, празднуется в тринадцать лет, Ю.К.) и прочее.
Первый детский садик в Москве, насколько мне известно, организовали в 1977 году Галя и Женя Цирлины.
– Да, – подтверждает Наташа Хасина.[2] – И когда они увидели, что денег на съем помещения у них не хватает, Женя Цирлин, человек решительный, заявил: “Детский сад будет на квартире у Хасиных”, – то есть у нас.
– Боря Чернобыльский, – добавил Гена Хасин, – жил в том же подъезде, что и мы. Наша квартира была побольше и располагалась на первом этаже, поэтому в нашей сделали детский сад, а нас переселили в Борину. Боря с семьей соответственно перебрался в нашу квартиру.
– Вы оформили обмен?
– Нет-нет, – засмеялась Наташа, – в связи с этим была масса казусов. Гэбэшники караулили Чернобыльского, а из квартиры выходит Гена. Они его останавливают: “Что такое, где Чернобыльский?” Потом выясняется, что он вообще в другой квартире.
– Наташа, ваша младшая дочь тоже ходила в этот садик?
– Нет, ей тогда было всего два месяца, но Гена преподавал там математику, причем выучил их так, что они до второго-третьего класса средней школы могли больше ничего не учить.
– Что происходит с садиком дальше?
– Садик работал в нашей квартире добрых пару лет. Потом Цирлины получили разрешение, и садик взяли под свое крыло Ира и Боря Гинисы. После того, как уехали Гинисы, его взяли на себя Катя и Люсик Юзефовичи, Жанна и Евсей Литваки, Лившицы. Садик переехал в район Ботанического сада, и там к ним подключился Сема Азарх, он им много помогал. Тогда же привел к ним свою девочку и включился Юра Штерн. Он еще был демократом, но постепенно, я думаю, и под влиянием нашего детского садика, изменился. В восьмидесятом году нашей Юдьке стукнуло три года, и она тоже туда пошла. Потом мы сняли дачу в Кратово, но через год КГБ нас оттуда погнал.
– Чему обучали детей?
– Володя Куравский обучал их ивриту. Он же преподавал “Танах”. В садике были и его дети. Вначале мы хотели пригласить на преподавание “Танаха” кого-нибудь из синагоги. Галка Цирлина пошла просить. В синагоге ей сказали: “Галочка, мы можем, но учти, нас тут же вызовут, и мы вынуждены будем писать отчет в КГБ”. И тогда Володя Куравский взял это на себя. Занимались Торой, ивритом, музыкой, рисованием и математикой.
– Музыке обучала Мила Каганова?
– Она появилась позже. Потом присоединились Гурвичи, Мушинские, вы, Фульмахты. Маша Фульмахт преподавала там рисование.
– Я помню, там были двухэтажные кроватки с бортиками по краям.
– Да, они появились сразу, поскольку иначе места катастрофически не хватало, а потом кроватки переезжали с садиком с места на место.
– Вы брали разрешение на открытие детского сада?
– Нет. Цирлин где-то вычитал, что это частный садик, и специального разрешения не нужно. Но власти все время к нам цеплялись и вынуждали хозяев квартир нас выгонять. Когда мы переехали к Римме Нудлер – а у нее была своя квартира, и надавить на нее было непросто – они даже пытались эту квартиру у нее отобрать за “использование не по назначению”. Они пытались ее запугивать, но, в конце концов, дали визу.
Преподаватель Торы и известный активист движения Илья Эссас организовал религиозный детский сад.
– Когда ты это сделал? – обратился я к нему.[3]
– В семьдесят девятом году. Это начиналось как занятия с детьми, а потом плавно перешло в детский сад.
– Детей привозили и увозили или они всю неделю проводили в садике?
– В восемьдесят первом году на даче в Быково мы предприняли такую попытку, но пришла милиция и все разогнала. Тогда я перенес наши летние занятия в Юрмалу. Чтобы не привлекать лишнего внимания, установил там такое правило: я не буду соприкасаться с еврейской деятельностью в Риге, хотя там были мои друзья, и я к ним ездил в другие времена года, а они не должны приезжать в наш лагерь. Рассчитывал, что латышский КГБ не будет нами интересоваться, коль скоро не будут прослеживаться связи между деятельностью нашего лагеря и местными активистами, а московский КГБ будет мыслить категориями Москвы и в Латвии вмешиваться не станет. Так и получилось. В течение четырех лет, начиная с восемьдесят второго года и до моего отъезда, каждое лето в Юрмале в течение семидесяти дней работал мой летний лагерь. Мы изучали Тору, “Танах”, еврейские книги. Обязательным условием было то, что родители тоже учатся. Утром я выводил детей на зарядку в лес. Затем была молитва, завтрак, учёба. Потом мы выводили их на пляж. Это нужно было видеть: старики-евреи плакали, когда видели детей в кипах…
Слава и Марк Шифрины тоже организовали для детей отказников детский сад и воскресную школу.
– Мы начали садик в восемьдесят втором году, – вспоминает Слава,[4] – и вели его пять лет, вплоть до отъезда. После нашего отъезда его подхватили другие. А школа у нас была с первого июня восемьдесят первого года. Сначала мы снимали для нее дачу, а потом она переехала к нам на квартиру. Это была воскресная школа. Занятия шли с десяти часов утра практически весь день. Разные группы сменяли одна другую.
– Сколько групп занималось в школе, Слава?
– У нас были три возрастные группы. Первая соответствовала начальной школе, средняя – шестой-седьмой классы, старшая – восьмой-девятый классы.
– Сколько учеников насчитывала каждая группа?
– Это менялось от года к году. Мы подсчитали: всего через школу прошло больше ста пятидесяти детей.
– Кто и что преподавал детям?
– Саша Бард преподавал иврит, историю и традиции. У старших те же предметы преподавал Моше Гойбарх. В третьей группе преподавала моя дочь Эмма. Она начала преподавать в восемьдесят втором году.
– А где учились преподавать ваши преподаватели?
– Первые двое учились у Эссаса. Моше, правда, учился всего полгода, Саша побольше. Методику преподавания давала им я.
– Вы преподаватель?
– Юлик, я всю жизнь преподавала английский и немецкий – три года в школе, а затем в ВУЗе. Я кандидат филологических наук. Просто не афишировала это, боялась: вдруг из-за кандидатской степени не выпустят.
– Двое ваших преподавателей учились у Эссаса. Он как-то курировал вашу школу?
– Нет, мы были абсолютно отдельно. Они все время меняли квартиры, а мы не могли себе это позволить. Мы практически одновременно с ним организовали дачи – с восемьдесят первого года.
– Дневная школа была еще и у Гурвичей.
– Они организовались позже нас.
– С чего вы начинали?
– Мы начали это ради детей. У нас их двое. Вначале мы пытались пристроить куда-нибудь старшую дочь – ей было тринадцать лет, но ничего не нашли и решили делать сами.
– В вашей школе детей кормили?
– Нет, кормили в школе у Эссаса, у нас нет. К нам приезжали дети даже из Мытищ, но мы не могли держать их целый день. Они занимались и уходили. Но когда мы устраивали “ханукашпили” и “пуримшпили”, дети задерживались.
– Это – в дни праздников.
– Не только. Чтобы хорошо поставить “пуримшпиль”, который потом посещало больше ста человек, нужно было много репетировать.
– Из-за границы вас поддерживали?
– Ну, а как же! Вы же сами посылали к нам людей, помогали.
– А независимые каналы у вас были?
– Были. Смотрите, в школе все работали бесплатно, а в детском саду воспитателям платили. У нас ведь круглосутка была: дети приезжали в понедельник, а уезжали в четверг вечером.
– Признаюсь, Слава, я не знал, что вы кандидат филологических наук…
– Мне не стоило об этом говорить. На следующий день после защиты я побежала узнавать, как подавать заявление на выезд. Муж окончил два ВУЗа.
– У вас очень образованная семья.
– Папа – профессор.
– В какой области?
– История философии. Мама – кандидат. Дед был торгпредом Украины в Германии и во Франции.
– И как же вас вынесло на сионизм?
– У меня была очень еврейская семья, исключительно… Семья отца в свое время собиралась ехать в Палестину. Они к этому готовились… бабушка, дедушка и три сына. Папе было всего тринадцать лет. В двадцать седьмом году они уже учились обрабатывать землю, Джойнт прислал трактора. К тому времени, когда подошла их очередь, Советы все закрыли. Но остался дух.
– Кроме детского сада и школы у вас что-нибудь еще происходило?
– У нас были занятия для студентов.
– Студентов ВУЗов?
– Да.
– А им кто преподавал?
– Для девочек вела моя дочь Эмма, а для мальчиков – Боря Шохман.
– Чему их обучали?
– Начинали с иврита, а потом – традиция, история. Приобщали…
– К еврейским традициям?
– Даже не столько к традициям, сколько к тому, что такое Израиль.
– У вас был полный кашрут?
– Да, но мы никого не заставляли. Мы и сейчас не заставляем.
– Вы продолжаете это в Израиле?!
– Да. Дети, которые у нас тогда учились, тянутся… не все, правда.
– Значит, вы вели детский сад, воскресную школу и занятия для студентов. С восемьдесят первого по восемьдесят седьмой год. Верно?
– Да, шесть лет. КГБ нас гонял… да вы же знаете, как это было. После нас эту ношу взвалила на себя Эстер Хуторянская.
Еще одна воскресная школа была у Иры и Игоря Гурвичей. Квартира Гурвичей располагалась в самом центре Москвы возле станции метро “Парк Культуры”. “Сталинской постройки добротный кирпичный дом, огромная гостиная, большая вторая комната, большая кухня, есть куда свалить пальто, когда набивалось по семьдесят человек… А во второй комнате целый гимнастический комплекс – отличная вещь для нашей воскресной школы, – написал в воспоминаниях Элазар Йосефи (Люсик Юзефович).[5] – Международные встречи… пуримшпили… праздники – у них… Очень много отдали Гурвичи стране – бескорыстно…”
– Ира, с чего началась ваша знаменитая воскресная школа?[6]
– С того, что наши дети выросли и пошли в школу. Мы уже не могли держать их целую неделю вместе, как в детском саду. Тогда мы сделали воскресную школу.
– В ней учились дети, которые посещали до этого детский сад у Юзефовичей?
– В основном, да.
– При этом они у вас не жили?
– Нет, это была только воскресная школа.
– Когда она стартовала?
– Наш Марик пошел в школу в восемьдесят четвертом году, значит, с этого года. Мы уехали в восемьдесят восьмом, но школа продолжала действовать и после нашего отъезда.
– Кто у вас преподавал?
– Володя Мешков, Люсик Юзефович, Маша Фульмахт, я.
– Что ты преподавал? – спросил я Игоря Гурвичча.[7]
– Иврит, игровую математику, логическое мышление, всякие загадки, шарады, ребусы. Рома Пятигорский преподавал иудаизм. До него это делал Мешков, а Рома его сменил. Его собственные дети были в этой школе, и ему было так удобней. Очень интересно он все рассказывал.
– Музыку в вашей школе тоже преподавали?
– Обязательно! Алла Дубровская. После отъезда ее сменили. Маша Фульмахт преподавала рисование, лепку, аппликации – искусство.
– О сионизме, об Израиле на уроках говорили?
– Да. Изучали географию и историю Израиля. Этим занимался, по-моему, Люсик Юзефович.
– Сколько часов в день продолжались занятия?
– С девяти утра до восьми вечера. Мы делали часовой перерыв перед обедом, гуляли, потом обедали, и занятия продолжались. Дети были разбиты на четыре-пять групп. Занимались в каждой комнате. Детей было много: иногда приходило пятнадцать-двадцать человек.
– Ира, вы кормили детей?
– Да, соблюдая полный кашрут. Сами готовили обед.
– Что еще интересное у вас было?
![Слева-направо: Игорь Гурвич, Ольга Иоффе, Жанна и Евсей Литвак, Элиезер Юзефович, архив Розы Финкельберг. Слева-направо: Игорь Гурвич, Ольга Иоффе, Жанна и Евсей Литвак, Элиезер Юзефович, архив Розы Финкельберг.](http://kosharovsky.com/wp-content/uploads/2012/04/Igor-Gurvich-Olya-Ioffe-Janna-Evsey-Litvak-Eliezer-Yuzefovich-Lev-Sud-refuseniks-co-Roza-Fink1-293x300.jpg)
Слева-направо: Игорь Гурвич, Ольга Иоффе, Жанна и Евсей Литвак, Элиезер Юзефович, архив Розы Финкельберг.
– Пьесы, “пуримшпили”… Женщины написали книжку про наш детский сад, называется “Ребенок в отказе”.
Я разыскал эту книжку, изданную по-английски в 1985 году под редакцией Владимира Глозмана. “Мы, женщины-отказницы, – писалось в обращении к друзьям, – хотим показать вам еще один аспект проблемы – ребенок-отказник… “Это невозможно, – наши добрые друзья говорят нам,[8] – ребенок не может вести двойную жизнь. Дайте ему жить, как все, пока вы здесь. Вот когда вы уедете, тогда…” Но мы не знаем, когда это “тогда” наступит… Не давая ребенку входа в нашу отказную жизнь, мы рискуем столкнуться с ситуацией, когда у него сформируется иное, отличное от нашего восприятие жизни, и тогда может оказаться слишком поздно… Мы не могли ответить своим детям на простые вопросы. Почему можно говорить по-русски и нельзя на иврите? Почему о многих вещах можно говорить дома, но нельзя на улице? И, главное, почему они нас не отпускают? Почему?”[9]
“В будни мы жили на одной из четырех квартир, меняя их по воскресеньям, – писал Юзефович.[10] – Конечно, квартира Гурвичей – без них нельзя, потом наша – большая четырехкомнатная, потом Туленковых и Литваков – тоже нормально, три комнаты. Иногда квартира Сориных – всего две комнаты, поэтому одна группа занималась на кухне, что было неудобно… а некоторые страдальцы учили иврит даже в ванной… Мы старались два раза подряд не собираться ни у кого – в основном из-за соседей…”
Таким образом, в отказной Москве фунционировали три детских сада, две воскресные школы и религиозный летний лагерь – в Юрмале.
По мере того, как дети подрастали, усложнялись и их проблемы. В юношеском возрасте условия отказа вынуждали их вести двойную жизнь, лишали возможности свободного выбора друзей и знакомых. После окончания школы им грозила армия и вместе с ней потеря надежды на выезд.
Особенно проблемным для детей отказников стало получение высшего образования: в дополнение к общей дискриминации еврейских ребят при поступлении в ВУЗы на них смотрели еще как на изменников, занимавших в ВУЗах места советских детей. Но поступление в ВУЗ было самым надежным способом спасения от службы в армии, что, помимо прочего, приобретало для детей в отказе особое значение.
Когда завалы еврейских абитуриентов на вступительных экзаменах стали особенно откровенными, несколько математиков организовались, чтобы выяснить, как работает антиеврейский фильтр.
– Ты поступал в Московский университет, и тебя завалили на экзамене? – спросил я Мишу Бялого, доктора математических наук, профессора Тель-Авивского университета, сына и внука докторов наук.[11]
– Да, я поступал в семьдесят девятом году и получил двойку по письменной математике. Это организовывалось следующим образом: евреев направляли в специально предназначенные для этого аудитории и давали им задачи, которые было невозможно решить на экзамене, так называемые “гробы”. Это были либо открытые проблемы, либо задачи с олимпиад и конкурсов. Система функционировала в течение многих лет.
– Кто бросил вызов системе?
– Был такой диссидент Валера Сендеров, профессиональный математик, кандидат наук. Помощь еврейским детям стала для него частью борьбы с режимом. Были еще математики – Борис Каневский, Бэлла Субатовская. Когда еврейский абитуриент выходил с двойкой, они его консультировали и помогали быстро написать апелляцию, потому что апелляция была законна только в том случае, если была написана в течение часа. Они уже много лет этим занимались и все это знали. Были даже сборники задач-”гробов”. Некий француз Варди написал статью на эту тему. Профессор Григорий Фрейман активно этим занимался.
– Как они определяли еврейских абитуриентов?
– Во-первых, многих они просто знали, поскольку Сендеров и Каневский преподавали во второй математической школе. Кто-то знал других.
– Что произошло с тобой?
– Я написал апелляцию, а мама пошла к председателю экзаменационной комиссии с магнитофоном и “завела” его на откровенный ответ.
Мама Михаила Бялого Юдифь Ратнер с 1978 года была ученым секретарем семинара Александра Лернера, а в дальнейшем стала видной активисткой и лидером женского движения.
– Миша, насколько я знаю, принадлежал к группе сильнейших ребят во второй матшколе, – начал я интервью с Юдифь Ратнер.[12]
– Да, там училось много талантливых еврейских ребят. Его завалили на письменном экзамене несмотря на то, что он решил все шесть задач… – просто поставили “неуд”. Все, получившие двойки, написали апелляции, но их не приняли. Когда стало понятно, что на следующий экзамен путь закрыт, ребята забрали документы, чтобы успеть на экзамены в другие ВУЗы. В университете экзамены проводятся в июле, а в других ВУЗах на месяц позже – в августе. Сендеров и Каневский, много лет боровшиеся с этим позорным явлением, говорили выпускникам своей матшколы: “Хоть вы и не попадете, все равно пытайтесь. Вы должны показать, что не сложили оружие”. Была еще замечательная женщина Бэлла Мучник. Они трое стояли у входа и собирали данные для статистики приема. Мы же устроили пресс-конференцию.
– Миша рассказывал, что была еще история с магнитофоном.
– Да, у декана факультета члена-корреспондента Академии наук Кострикина для родителей абитуриентов были официальные часы приема. После того, как их завалили, я решила пойти. Нужен был материал для пресс-конференции.
– Много людей было на приеме?
– Много, я заняла очередь. Перед тем, как войти, включила магнитофон. Он лежал в сумке и… гудел. Я это слышала и ужасно боялась, что обнаружат… все же это было некрасиво – тайно… Такая у меня была тогда нравственность. Но они не обнаружили.
– Как вам удалось вывести декана на откровенный разговор?
– Я сказала: “Я мама Миши Бялого, который, решив все шесть задач, получил “два”. Но я хочу спросить вас даже не об этом. Как вы объясняете тот факт, что ребята-победители международных олимпиад, золотые медалисты, очень талантливые и способные, не проходят к вам на факультет?” Он спокойно ответил: “Я не буду брать ни евреев, ни татар. Предыдущий декан Ефимов брал евреев. А я не буду”. Я не ожидала такой откровенности, страшно разозлилась, покраснела. “Послушайте, – говорю, – вам же ни один порядочный человек в мире руки не подаст. Вы же просто антисемит”. А он мне: “Вон из моего кабинета”. Я вышла, и меня беспокоило только одно: записались ли эти слова?
– Вы не пытались выяснить причину?
– Нет, не пыталась… вышла вся красная, возбужденная. Проверила, что слова записались, успокоилась. Сижу в приемной, прихожу в себя. Рядом со мной садится женщина с каким-то листочком в руках. “Какая у вас проблема?” – спрашиваю, мне же материал нужен. Она говорит: “Знаете, мой сын, русский совершенно, хорошо прошел письменный экзамен, а на устном его завалили, потому что он ужасно похож на еврея”. Это была мама мальчика по фамилии Кошевой, он тоже учился в Мишкином классе. Я спрашиваю: “Ну и что?”. “Мне посоветовали, – говорит, – пойти к Кострикину с родословной”. Я подумала: “Как мне везет!” “Вы разрешите вас подождать”, – спрашиваю. Она пошла, пришла оттуда тоже вся красная, возбужденная. “Ну что?” “Вы знаете, я им показала документы. Они сказали, что это не имеет значения, но добавили, что, может быть, у сына все же знания есть – пусть идет на апелляцию”. Тогда я ей сказала, что я мама Миши Бялого. “Ой, – говорит, – я слышала, как это все было ужасно, как завалили самых лучших мальчиков”. “Вы знаете, – говорю, – мы решили с этим бороться, хотим провести пресс-конференцию. Вы не могли бы дать мне этот листочек без указания фамилии? Просто сам факт”. Она долго думала. “Никакой идентификации вашей семьи не будет”, – убеждала я. Она все не решалась, а потом махнула рукой и говорит: “Ради правого дела – берите!”
– В положении декана Кострикина антисемитом быть недостаточно. Он же на официальной должности, под стягом ходил, без одобрения или даже прямого указания сверху вряд ли решился бы.
– Я думаю, что в оправдание своей позиции они считали, что “потом эти мальчики уезжают”. Моя близкая подруга, дочка академика Соболева, математика, рассорилась со мной после этой кампании в университете. Я ее прямо спросила: “Женька, почему ты считаешь, что я неправа?” Она говорит: “Потому что твой сын собирается уезжать и займет место того мальчика, который после учебы остался бы жить в Советском Союзе”. Я говорю ей банальную фразу: “Но ведь наука не имеет границ!” А она с возмущением: “Очень даже имеет!” Я думаю, что это было общее мнение всего академического истеблишмента, всех академиков.
– Они могли бы так говорить по отношению к детям отказников, но не евреев вообще.
– Почему? Могли. Для них все евреи – потенциальные эмигранты.
– Тогда как вы объясните подобное отношение к татарам?
– Тут он просто проговорился. Ксенофобия, видимо, его главная черта.
– Они просто предпочитали русских.
– Можно только предполагать. Через неделю мы устроили пресс-конференцию. Я искала людей, которые могли бы помочь, поскольку мой английский был еще слаб. Лернер отказался…
– Он, конечно, считал, что силы нужно прилагать к выезду, а не к внутренней борьбе.
– Не знаю, он советовал не делать этого, не ходить с магнитофоном… был против, а я была с ним очень близка, слушалась его. Еще мои родители говорили – делай так, как скажет Александр Яковлевич: он человек мудрый, у него большой опыт. Но тогда я сказала – “нет”. Согласился помочь Лева Улановский. У него отличный английский, и он знал иностранных корреспондентов. Перед пресс-конференцией я пошла еще на прием в центральную приемную комиссию, в которой сидели деканы всех факультетов и ректор Логунов. Я пришла с записанной кассетой, чтобы показать им, как цветет антисемитизм на мехмате. Они начали кричать, что это клевета, но слушать кассету отказались. Предложили оставить ее у них, но тут уж я отказалась. Перед самой конференцией мы позвонили еще в газету “Правда”. Почему? Потому что накануне там была напечатана передовица “Вузовский конкурс”, где было написано, как объективно принимают детей в университеты. Фамилии, мол, зашифрованы, и по блату не проскочишь. Но в редакции “Правды” сказали, что даже не знают, кто это написал. Ну и ладно. Было семь-восемь иностранных корреспондентов. С нашей стороны участвовали Сендеров, Каневский, из отказников Володя Черкасский.
– Были последствия, результат какой-нибудь?
– Даже два. Один положительный – пятеро детей, в том числе мой сын Миша, поступили в университет. А второй отрицательный: мне через пару месяцев устроили автомобильную катастрофу.
– Почему вы думаете, что “устроили”?
– Тогда мы не обсуждали эту версию. Я была, можно сказать, на смертном одре, не до того… Мысль вертелась, но доказательств не было. Много лет спустя, уже после нашего отъезда в Израиль, ОНИ сами в этом признались.
– В семьдесят девятом году, на пике алии, после жуткого процесса Щаранского… мотив?
– Они, видимо, не любили проигрывать, а мы их явно переиграли, предали огласке. Кострикина сняли с должности декана. В тюрьму за такое не посадишь, а вот покалечить… Вот что мы узнали много лет спустя. Моя близкая подруга с мужем принимали участие в наших отказных делах, ездили на наши праздники. Они евреи, но уезжать не собирались. Ее мужа завербовал КГБ, чтобы следить за нами. Сам он очень это переживал. В конце концов его жена рассказала нам об этом: “Марик в полном ужасе от того, что не может отказаться… мы просто жить не можем”. Мы остались друзьями. Я сказала: “Не терзайся. То, что они не должны знать, и ты не знаешь. А то, что они знают, они могут узнать и без тебя, мы и сами этого не скрываем”. Через несколько лет после нашего отъезда Марк случайно встретился с нашим гэбэшным “куратором” Якименко, и тот его спрашивает: “Ну, как там Юдифь Евсеевна в Израиле поживает?” “Нормально, моя жена с ней переписывается. Хотите адрес?” “Да нет, – говорит Якименко, – адрес-то узнать нетрудно, да вот – покалечили мы ее…” Это было в девяностом году. Марик просто опешил. Тогда впервые я получила некоторое подтверждение догадкам, которые у нас возникли. Подруга описала этот случай в своих воспоминаниях.
– А вы не исключаете, что они просто хотели попугать бедного Марка?
– Зачем? Девяностый год, глубокая перестройка, свободный выезд… Сахаров тоже писал об этих методах, приводил фамилии.
Немалую роль в разоблачении механики “завала” еврейских ребят при поступлении на мехмат сыграл отказной математический семинар Наума Меймана. В нем принимали участие сильные математики, доктора наук. Посещал этот семинар и академик Сахаров.
– Что вам удалось выяснить? – задал я вопрос участнику семинара Геннадию Хасину.[13]
– Сахаров и Мейман написали статью на эту тему и опубликовали ее во французском журнале. Как работала система? Еврейских абитуриентов выделяли в отдельный список и передавали этот список тем экзаменаторам, которые обязаны были их провалить. К ним на сдачу устного экзамена и вызывали еврейских ребят. Чтобы провалить достойно, нужно, чтобы абитуриент не решил две из предложенных ему задач. Вот им и давали эти задачи до тех пор, пока не набиралось две, и преподаватель ставил “неуд”. Закон они все равно нарушали, ведь абитуриента нельзя экзаменовать более двух часов. Два моих ученика проходили такой экзамен. Одного из них валили семь часов. Мы провели на семинаре эксперимент. Участникам предложили пять задач – из тех, которые получали еврейские абитуриенты на вступительных экзаменах. Их принес Борис Сендеров. Нам предлагалось засечь время, необходимое для решения, поскольку студентам давалось двадцать минут на задачу. Все пять задач решили только двое – я и Алик Иоффе. Причем у Алика на это ушло три часа двадцать миниут, а у меня четыре часа сорок минут, то есть мы тоже не уложились. Сахаров был очень доволен тем, что решил две задачи, и с гордостью принес их Мейману. Задачи были абсолютно зубодробительные. По мотивам этих задач и была составлена статья.
Трое энтузиастов играли ключевую роль в разоблачении экзаменационных рогаток и ловушек при поступлении в ВУЗы: Борис Сендеров, Борис Каневский и Бэлла Абрамовна Субатовская (Мучник). Все трое – профессиональные математики, готовившие ребят к поступлению на мехмат и лично переживавшие их провалы. Они собирали статистику, помогали быстро оформить апелляции, писали статьи. Для провалившихся на экзаменах и желавших продолжать учиться они организовали в 1978 году ни много ни мало – “Народный университет”, работавший на общественных началах. Все трое пострадали в 1982 году, когда тучи вновь стали сгущаться над активистами сионистского и диссидентского движений. Сендерова осудили на семь лет лагерей строгого режима и пять лет ссылки, Каневского на пять лет ссылки, а Субатовскую задавили ночью грузовиком на темной московской улице. Ни у кого из близких ей людей не было сомнений в том, что это убийство.
Каневский живет сегодня в Израиле, преподает математику в школе и в университете. Сендеров вышел из заключения, вернулся в Москву и остался таким же непримиримым борцом с несправедливостью.
– Что привело вас к теме приемных экзаменов? – спросил я Бориса Каневского.[14]
– В свободное от работы время я преподавал во второй математической школе спецкурс. Когда многие из наших учеников стали один за другим проваливаться на экзаменах, мы заинтересовались и стали искать причины. Это семьдесят четвертый-семьдесят пятый годы…
– Вы считаете, что это делалось по распоряжению сверху?
– Политическое решение, разумеется… умноженное на персональное рвение.
– У физиков, говорят, такого разгула не было…
– Это не так. В те времена, когда там был Фурцев, евреев на физфак не принимали – просто на моих глазах. Говорят, что такая ситуация была там и раньше. Дело в том, что поначалу я хотел заниматься физикой и даже закончил два курса физтеха, потом перешел на мехмат. На московских олимпиадах (всесоюзных тогда еще не было) я получил третью премию. После третьего тура всех победителей приглашали на физфак. Первые двое согласились и пошли, но их завалили на медкомиссии. То есть валили не только на приемных экзаменах. На физфаке заваливали людей очень по-разному. Иногда потихонечку принимали. Я знаю два-три примера сильных ребят, которые учились у нас в Народном университете и параллельно на физфаке, то есть поступали.
– Когда начался “Народный университет”?
– В семьдесят восьмом году.
– Кто его организовал?
– В первую очередь Белла Абрамовна Субатовская и Борис Сендеров. Бэлла Абрамовна – математик. Она несколько лет преподавала в какой-то заштатной московской школе и сильно от этого страдала. В семьдесят восьмом году она предоставила свою квартиру для занятий университета. В восемьдесят втором году Сендерова и меня посадили, а Бэллу Абрамовну убили, но университет продолжался еще целый год. Женя Кузнецкий и другие специалисты с большими группами работать боялись, но продолжали преподавать почти персонально тем ребятам, которые прошли год-два обучения.
– У Сендерова были диссидентские устремления?
– У него это было главным. Он сразу объявил, что является членом НТС (“Народно-трудовой союз русских солидаристов”, антисоветская эмигрантская организация с центром в ФРГ, Ю.К).
– А у вас?
– Естественно.
– Но вы все же собирались ехать в Израиль?
– Да, конечно.
– А Белла Абрамовна?
– Она исходила из того, что способному человеку необходимо уезжать, но не непременно в Израиль.
– Когда вы подали документы на выезд?
– В восемьдесят втором году, незадолго до ареста.
– Сколько человек обычно занималось в вашем университете?
– Зависит от года. В семьдесят восьмом году начинало девятнадцать человек. К концу года осталось, конечно, меньше. На следующий год и дальше набиралось больше ста человек. Общие лекции проводились для всех, а второй день занятий, семинарский, проводился уже в меньших группах.
– “Народный университет” не имел прямого отношения к сионистскому движению, к отказу…
– Совершенно верно.
– Вы тоже имели отношение к статьям на тему отсева на приемных экзаменах?
– Да. Поначалу это была статья о тринадцати задачах и их уровне сложности по результатам семьдесят восьмого года, подписанная большим числом участников семинара Меймана. В семьдесят девятом году в журнале “Евреи в СССР” уже опубликовали книгу Фреймана “Оказывается, я еврей”, написанную им в в семьдесят шестом году. В семьдесят девятом году у нас появилась статистика по результатам оценок в шести лучших московских школах.[15]
– Как вы собирали задачи?
– Вначале стояли у главного входа в университет и держали под прицелом другие входы. При виде огорченной или еврейской физиономии спрашивали, напоминали о правилах апелляции. С этого, собственно, и началось знакомство Субатовской и Сендерова.
– Как был организован прием экзаменов у евреев?
– Были спецаудитории и спецэкзаменаторы в более массовых аудиториях, если в спецаудиториях не хватало места.
– Вы собирали данные только после устного экзамена?
– Да. После письменного абитуриенты еще сами не знали результатов.
– Они, видимо, все же старались соблюдать видимость законности. По каким критериям заваливали?
– По-разному. Когда поняли, что результаты отслеживаются, стали пользоваться критерием двух-трех нерешенных задач, а в семьдесят пятом хватало и одной.
В отказе было много безработных докторов наук. Они с удовольствием занимались с небольшими группами поступавших или учившихся ребят. В этом смысле у некоторых еврейских студентов были консультанты исключительно высокого уровня, и, несмотря на дискриминацию и сложности отказной жизни, им удавалось продвинуться в учебе даже лучше их неотказных коллег.
[1] Аналитический отчет, подготовленный активистами Москвы для “Бюро по связям” в 1984 году.
[2] Наталия Хасина, интервью автору 29.04.2006
[3] Илья Эссас, интервью автору.
[4] Слава Шифрина, интервью автору.
[5] Эльазар Йосефи, “Дорогой длинною”, Иерусалим 2005 стр. 290-291.
[6] Ира Гурвич, интервью автору 05.05.2006.
[7] Игорь Гурвич, интервью автору 05.05.2006
[8] A Child in Refusal, SJEIC,Jerusalem 1985, p.12.
[9] Там же, стр. 28.
[10] Элазар Йосефи, “Дорогой длинною”, Иерусалим 2005, стр. 299
[11] Михаил Бялый, интервью автору
[12] Юдит Ратнер, интервью автору.
[13] Геннадий Хасин, доктор математических наук, известный преподаватель и популяризатор математики, автор учебников математики в Израиле, интервью автору.
[14] Борис Каневский, интервью автору.
[15] . Появился также целый ряд статей на эту тему:B. Kanevsky, N. Meiman, V. Senderov and G. Freiman, Results of Admission of Graduates of Five Moscow Schools to the Department of Mechanics and Mathematics of Moscow University in 1981, Open Society Archives at Central European University, AC No 4696.
B. Kanevsky and V. Senderov, Intellectual Genocide, Forschungsstelle OSTEUROPA of Bremen University, FSO, HA, F. 5/2. и другие)
G. Freiman, It Seems I am a Jew, SouthernIllinoisUniversity Press, 1980).